"Паспортные" стихи







 *   *   *

Назвать пытались люди исстари
всё в мире нашем именами
и разворачивали папирусы
и покрывали письменами...

На древе знаний речи пóросли
касались звёзд, стихий, и немы
вставали у любви и радости
и расцветали вновь — в поэмы.

И задавались вновь вопросами —
как объяснить простое сложным.
Открытья становились прописями,
а невозможное возможным...

И снова вслушивались в музыку
любви, сочувствия, печали,
что так знакомы, но не узнаны,
и восхищались и молчали...

На мир смотрю я с вожделением —
неисчерпаемо неназванных
чудес, привычных нам с рождения,
открытых чувству, а не разуму,

и оттого не постижимых нами.
Поэзия, в конце концов, —
возможность выразить словами
явленья очевидней слов.
 














*   *   *

Под звёздной згою, под луной
ты видишь землю злою?
— Так ведь не дружишь ты, милок,
ни с перемётною сумой,
ни с бабушкой Ягою.

Стань кряж волшебным рыцарем
словами сгиньте тайны
и снежной птицей вырвитесь
из тесноты гортани:

— По щучьему велению
заснеженная Русь
предстань Царевной-Лебедью
слети стихами с уст

над далями и весями
над мороком и сном
блесни очами весело
и молодо крылом.




























*   *   *

Этот червь человек 
может ли превратиться —
как записано в бабочек
легковесных страницах —
и потом этот снег 
сосен солнечных иней
сонмы гимнов хвалебных
несказанность молитв

так стоять перед небом!!

я и сам ведь знаком
с колдовским светом слова
и твоим зодиаком
я был здесь колесован
чтоб однажды понять
всё страданье напрасно
и себя потерять
здесь на снеге на белом
и каким-нибудь ангелом
стать













*   *   *

Здесь весенние дожди
над берёзами синея
дарят радужную жизнь
листьям мяты и шалфея.

И потом когда умру
я приду сюда обратно
посмотреть расцвёл ли дуб
красоты невероятной.

Просто постою в тени
и обратно не посмею
тыщу сказок сочинить
о волшебниках и феях.




































*   *   *

Возвращая небу синь,
сыплются цветами врозь
в синюю страну стрекоз
золотинки бусин.

Останавливает взгляд
свет, ранимо-розов,
жерла золотых рожков
радостную весть трубят

разлучённым соснам
и плывущим в бирюзу
сквозь брусничную зарю
парусникам-соснам.

Золотой секундопад! —
так всегда, от трёх китов
до новейших кварков —
золотых горошин град

вечным светом льётся
из невообразимых бездн:
ночью — розницею звёзд,
утром — слившись в солнце.











 




Я мимоходом второпях
дарю вещам названья —
в природе смыслы как в стихах
подчинены звучанью
и лес и поле огорошь
гречишный дождь
пшеничный дождь
и чечевичный дождь.

Теките строчки без труда
в тетрадку в беспорядке
ценители — скажите — м-да...
и плачьте практикантки
горчичный дождь
чесночный дождь
и луковичный дождь!

Он бьёт по крышам не щадя
и шумно льёт в колодцы
 
но между строками дождя
мир лакомится солнцем.

Ликуй сирень
в лианах струй!
Раскрой мечта объятья
целуй цветы
и отекай
их тысячами капель!

...Я написал цветочный дождь
и красочно и точно.
«Отныне плащ мой фиолетов!»
(Цве-точность — вежливость поэтов!)














*   *   *

С’час у тропинки поворот,
вот дом, ремонтом обновлён,
вот ива
стоит насупленно и криво...
Фонарный столб теперь полковник!
Он блещет новою звездой,
всё так же стоек, необуздан...

...Позади — сражён, повержен,
кустарников дивизион.

...Как загавкает Мухтар
будто бы из сказки,
будто бы из сказки взят,
выйдет старец  проверять,
всё ли тут в порядке.

Всю ботву и канитель,
все совки и тяпки.
Выйдет старец, выйдет в сад

— посмотреть на результат
растеканья капель.

...Вылез пёс из конуры
— только-только ветерок
лепестка листнул страницу —
 
(гав-ры-ры гав гав ры-ры).
Вышел! Сверх приличий стар.
— С бабкой Оппозицией.

Ветерок в траве зелёной
новую листнул страницу,
и, притихнув изумлённо,
смотрит сказка из цветка.

А в синющей синеве
ясность яркая разлита.
Кончен раунд, и вблизи
редкое согласье где-то
(бабка против интернета),
и улыбкою утра распустилась клумба,
а улитка у цветка прячется разумно.








































*   *   *

Вспыхнул-брызнул рыжий ветер —
лижет листья рыжий ветер,
рыжий ветер — видишь, вея,
он летит — и жив, немея,
весь затопленно-сожжённый
этот мир, тебе вменённый,
и мгновеньем как портвейном
опьяняется и жив.

Жив, как лось в дыму ружейном,
и в буддийском многонебье
феи, сны и ворожеи
ждут, и лебеди деревьев
к ним вытягивают шеи...
Так, кружа, землёй владея,
и приходит рыжий ветер,
и уходит рыжий ветер,
правду превращая в траур,
траур превращая в правду...

Тот, кто щедр в бесценных тратах
денег или чувств последних,
тот мгновеньем мира каждым
неумело дорожит.
Так, о будущем радея,
жизни превращая в пепел,
всё сжирает рыжий ветер,
и восторжен, и свиреп.
Радости, огни и краски
расточает рыжий ветер
и летит за птичьи стаи,
жадным жестом доставая
до семидесяти неб.
 




























Пестрел как разноцветный шёлк,
колюч как ёж, как жёлудь жёлт.
И рдел цветок, розовощёк,
чирикал, утро славя, дрозд,
и хор подхватывал у гнёзд,
восторжен и сладкоголос:
цвинь-цвинь — со всех сторон лилось,
и сонм стригущих воздух ос
подхватывал и дальше нёс
хвалу, и славу, и восторг
теплом лучей твоих, Восход,
твоих щедрот, твоих забот,
твоих даров, твоих наград.
Был клён, хваля, витиеват;
фальшивил, пролетая, шмель;
и лес разбуженно шумел.
Всплывало солнце на полях,
и стайки разнопёрых птах
влетали в день из темноты,
и рушились плотины тьмы,
и открывались с высоты
сияющие горизонты.
 
Был гомон, клёкот, шорох, скрип,
в рассвет смотрелись листья лип
и росами мерцали.
А он лучом приподнимал
листа морщинистый овал,
а там — Поюн, Крылышковал,
и Восхитит, и Восторгал...
И ярких красок карнавал
над миром празднично сиял
и кроны лип короновал
цветастыми венцами.

Корою чёрен, средь дерев,
в червонном зареве зардев,
могучий дуб, среди осин
развесив сети паутин
и руки-ветви распростав,
стоял — и строен, и коряв.
Один над радостной листвой
стоял как будто бы живой.
И всё неслось — туда, к нему,
как будто в жертвенном дыму,
в любви без края, без конца —
неслось в объятья мертвеца.

И в цепких лапках паучка
всё становилось... прошлым.
 




























со- - цветия... -звездия... -звучья...
Из расположенных окрест
и самых отдалённых мест
вливается благая весть
в со-
-знания живых существ!..
В свеченье созвездий,
в бессмертье соцветий,
увы, я владею одной арифметикой.
На самом виду ведь
лежат неразгаданны
страницы волшебной
Аль-джебр аль-мукабулы
есть знание формулы, знание имени
его назови — сразу станут твоими
ветра и ландшафты и трав щегольство
воздушные краски летящие во
цветущие тучи дубрав и обратно
смеяться смешаться с цветами заката.
Такие созвучия в небо бросая
там истина где-то, где птичая стая
страшна и прекрасна гуляет босая
блаженного, может, сиречь идиота,
который в словах не находит оплота
восторжен несёт несуразное что-то.
— Замшелую логоцентричность отринь,
чирикни вдруг весело — цвинь-цирибинь!






*   *   *

Возвращает память всё ясней,
тоньше, отстранённей, безнадёжней,
как набор полудетских  идей
вызвал к жизни несколько стихотворений.

Вот честной юности черты,
в ней даже как-то слишком живы
прожекты, чаянья, мечты,
суицидальные порывы...

И скажу я, не ругаясь матом,
не боясь возвышенной строки:
если станешь подлинным поэтом
значит, будут дни твои горьки.

И к каким мечтам твой вздёрнут носик?
Так заведено среди людей —
чашу эту мимо не проносят,
так прими и поклонись и пей.

Ты и стар, и только что родился,
и в толпе один ты не спешишь,
и в лесу глухом ты заблудился,
понимаешь ужас и кричишь:

Я здесь, я здесь.
Агу, ау.
Ведь я дышу,
ведь я живу
— в стихах и наяву.






























 
 


























   *   *   *

Идёшь, и случайно твоё  созерцанье,
и вдруг открываешь великую тайну.

Танцуя и тая
прозрачно и странно
волшебная тайна
великая тайна,
вплывает
бесплотна и благоуханна.

Реальна —
затем что невообразима.
— В фонтанах и волнах
нездешнего дыма
купание яблони и херувима
причудливы и неповторимы и странны
клубятся эмоции или фонтаны
в медлительных струях
мелодий их ладан
и им подражая
такое же зелье
смычками мешают.

— Ничтожная тайна,
никчёмная тайна.

Великая тайна,
волшебная тайна.
 














*   *   *

Камыши на болотце,
тьма и тина на дне,
отражённое солнце
в неподвижной воде.

Те же рощи и нивы
опрокинуты там,
так же сосны красивы
и верны облакам.

Где вы, дикие гуси?
Вам раскрылись пути —
над берёзами выси
холодны и пусты.

И желанного рая
не найти, не вернуть,
тяжело улетая
в высоту или в глубь.

Грозы, ветры и годы
пролетят, а потом
я паду в эти воды
невесомым листком.

Те же рощи и нивы
опрокинуты там,
так же сосны красивы
и верны облакам,

камыши на болотце,
тьма и тина на дне,
отражённое солнце
в неподвижной воде.
 











*   *   *

листья и горошины
облака и птицы
кружатся заплетены
в солнечные спицы

видят ли художники
радужный размах?
маленькие дождики
пляшут на лугах

мне ли словом передать
до чего люблю я
переменчивую стать
месяца июля?

и пчелою принести
мёдом в ульи
то что спрятано в цветы...
...в поцелуи...









 
*   *   *

Заглянул свысока
в циферблат цветка
мотылёк, чей недолог век:

— их пыльца сладка,
их тенят облака
и питает солнечный свет.
Никаких объяснений
этому нет,
никаких назиданий — нет.

Набегает тень,
и ветер летит
шевелить им усы антенн.

На цветочный луг
он приносит гул —
в нём леса и моря акул.

На цветочный шлейф
прилетел, и вверх —
там просторнее и милей.

А среди полей
тихий льётся смех
колокольчиков их и флейт.

Не поймёшь, не увидишь и
не объяснишь
— эта правда тиха как мышь.

И напрасен труд —
их клавиатур
невесом и неслышен звук.

Не понять, не услышать — как
не разбудить
в древних пагодах каменных Будд.
 
И глядит свысока
в циферблат цветка
мотылёк или человек.

— Никаких объяснений этому нет.
— Никаких сожалений — нет.

















ЦВЕТОЧНЫЙ ДОЖДЬ

Пока грибной
с кошёлкой брёл
по просекам и рощам
я изобрёл
цветочный дождь
бывает дождь —
цветочный
цветочный дождь
клубничный дождь
и костяничный дождь.

Клянусь! Пупырышками луж и кож
вихрами листьев и волос
стеною несолёных слёз
и лепестками солнца
мой дождь хорош
мой дождь пригож
и ни на что он не похож
цветочный дождь
брусничный дождь
и ежевичный дождь.





















*   *   *

Вот ложится солнце в тишину над крышей
— ленточки свиваются в облаках и выше.

В тёмной паутине яблони, поляны.
Ёлочки — погасли, яблочки — румяны.

Солнце опускается ниже над полями
и стены касается пыльными лучами.

Уплывает солнце, умолкает ветер,
ленточки свиваются, наступает вечер.

На высоких соснах он,
на пологих склонах —
сумрачен и завершён —
словно нарисован.

Солнце опускается,
свет прозрачно тонок —
ленточки свиваются —
жмурится котёнок.






































...Не спеша сходя с веранды,
и во все колокола,
и колоколами всеми,
все лучи и все поляны
— Пётр Кузмич и Марь Иванна,
вам небесные сады
рады рады рады рады,
все не кошены не рваны,
все цветы, цветы нирваны,
что в небесные сады
вы давно давно давно
званы званы званы званы...

Из тенька на белый свет,
на траву июня
смотрит размышляя дед,
на весь тыкв велосипед
линзами круглея.
— Неучи они, невежи,
пребывают в темноте,
вечно новые и те же
бредни те же, рифмы те же...

Смотрит а кусты малин
обрамляют дали
 
как футляр всех мандолин
и ура миндалин.

...Мир самозабвен, влюблён...
Нет пока что ветерка...
Нет, и цепенея
осы с блюдечка цветка
цедят панацею.

...Весь сумбур и весь молебен...
...Надо б закругляться, но...
Но неисчерпаем кладезь
брызг, лучей, со-бытий, связей,
образов и безобразий,
весь чертополох и праздник,
непостижный для поэта,
тыкв укроп, капуст перпетум,
утра рань и тучи света,
бурелом, бурьян обочин...
(вечно ж подбираю дрянь
вычурных созвучий).

...Карусель и карамель...

— Лебеды и бузины
азбука и музыка
и над всеми радуга
выпукла арбузно.
 





















РАССВЕТ

Ещё лучей не окунав
в зелёность листьев, грязь канав,
плыл с плавным плеском плавников
мельчайш-песочен-насеком —

где затаил тягучий мрак
болотный хлюп, лягуший квак, —
он рос, он креп, он, осмелев,
вползал в протьму промеж дерев,
рыж, осторожен будто лис,
лилов-оранжев-золотист,
он замирал, он дальше полз,
и мокр, и ласков словно пёс,
был вездесущ, он полыхал
и красным языком лакал
тушь придорожных луж.
 
Синел, напоминая март,
зрел полным солнцем, а в верхах
горел грознее алебард
и поторапливал коня,
въезжая, шпорами звеня,
в порталы золотого дня,
горючим серебром сверкал,
росой блестящею стекал.
Теперь как грозный великан
стволы деревьев облекал
в блистательные латы,
и вот уже что было сил
он в мир копьё своё вотьмил —
и тьма, как будто бы вода,
плыла куда-то никуда,
и золотилась береста,
рябым сияньем залита,
и уплывала темнота
рассеянно и тало.









































ЦВИНЬ-ЦИРИБИНЬ

...Птенец был восторжен и звонкоголос
но в песенке ясно звенел вопрос.

(Вопросы — звучанием
идентичны
во всех языках
человечьих и птичьих.)

И жёлто-зелёная их лепестковость
пронизана искрами будто бы насквозь.

...Конечно!
— их выпуклости и округлости
находятся более в веденье музыки.

В ответ из соседней зелёной обители
(цивинь-цирибинь цирибинь цирибинь)
звучит ещё более удивительный цвинь!

(Признаться,
за этой руладой не помешало б
воздвигнуть большой частокол восклицало б!)*

Одним ограничусь — цивинь так цивинь!
— Отлично! — вот правильный цвинь-цирибинь!

Давай, запускай в несусветную синь
я абра — кадабру, ты цвинь — цирибинь.

Давай запускай: мир сложнее и лучше,
раз ты расточаешь такие созвучья.

Твой голос летит Магелланом галактик,
где явь обретает придуманный ангел,
в туман колдовских и неведомых алгебр;
тебе в унисон
кружатся, сливаясь в одно колесо,
 

 


















Цвинь — цирибинь —
звучит звеня
одно из имён
цветного дня.





























*   *   *

Вначале было Слово,
но слову не хватало нот.
Явись, Виолончель и Арфа...
И стало много слов, и вот
весь мир играет и поёт.
Весь мир — одно стихо-Творение.

Звучанье строф передаёт
и об асфальт удары капель,
 
и птиц заоблачный полёт —
чередованье ударений.

Но полон текст
неточных рифм и тёмных пятен,
нагромождений чепухи,
и смысл порою непонятен.

— Читали Вы мои стихи?
— Подобие Твоих, Создатель!








 
совремннняя поэзия
© Блажеевич   2010-2013 
Допускается использование текста либо с письменного согласия Автора,
либо в объеме достаточном для цитирования с обязательным указанием источника.
совремннняя поэзия