Не могу не выразить благодарности
      Игорю Андреевичу Голубеву,
      обучавшему меня, окаянного,
      искусству стихосложения

Восходящие потоки

...Известно, что некоторые способны складывать 
и даже умножать в уме многозначные числа. 
Автор же пытается проделывать нечто подобное 
с буквами, и, несмотря на то, что результат 
у него, как правило, неверный 
(опять же с его слов, так как проверить это 
нет никакой возможности), 
его усилия заслуживают внимания и получили уже 
высокую оценку специалистов 
и любителей совре-менной поэзии.







*   *   *

Посмотрел
читатель некий
из окна библиотеки
в даль.
Там ясно и светло.
Тишина. А бабочка
бьётся о стекло.

Полки все и потолки
так огромны и высоки

— бабочки и догмы и
догмы и пророки.

Неподвижны и верны
мысли втиснутые в строки.
Выйдешь вон, а там одни

восходящие потоки.

Рядом высота и ширь.
Только взмах, а дальше
вмиг тебя уносит вихрь
Истины и фальши

в высь над трепетом знамён
разума и знаний
и летишь до самых крыш
замка мирозданья












 ЗАПИНАЯСЬ

Говорят,
ты нам непонятен,
говорят,
ты нам неприятен.

Свет коптят,
злобно-домовиты,
дымом «Я» —
дымом ядовитым.

Но за ним —
как сказать, не знаю, —
тучка «ЗА» —
тучка ЗА-ЛА-ТАЯ.

Тихо так,
тихо так бреду я
и ло-влю
тучку ЗАЛАТУЮ.
 
Нет в них зла,
нет в них зла, я знаю,
тучка — ЗА! —
тучка ЗА-ЛА-ТАЯ.

Вда-ле-ке
высь необозрима,
а в руке
посох пилигрима.










































*   *   *

Мир желая понять,
размышляешь, творишь без лени,
и тебе в лицо рассмеётся заря —
где ж теперь твои озаренья?..

Да... Наверное, хватит
размышлять о власти,
заставляющей E
равняться MC2

(якобы)...
— Вот забрезжит, в свой Бисер
играя, заря, —
и мечтал ты и мыслил
зря

(мир желаешь понять? —
нет длиннее длиннот,
чем обёрнутый вспять
путь от формул до нот).

...Ночь и таинство звёзд.
— Им стихия — огонь,
и не распределишь
их по звёздным домам,
и стоишь, как Адам,
перед Богом нагой...
Здесь туман и озноб.
 
Вот теперь созерцай —
мир волшебен и таен —
вот теперь понимай:
звёзды выше желаний!

...От сомнений устав,
пожелаешь понять
мир, волшебен и таен,
и о чём щебетанье
этих веток и трав,
как живут и шумят
жимолость и сирень,
и горят в сентябре —
в звёздном где серебре
бродят Пёс и Олень.

Там озёра из грёз,
и прозрачен ручей...
— Посмотри скорей,
раз сон исчез:
в розовой заре,
в радостной заре
всадник скачет
в сказочный дворец.

— Солнечный дворец!
— Версаль удачи.

Не приметишь его
ни во снах, ни в мечтах,
а заметишь его,
превращаясь во прах,
а увидишь его
лишь глазами в слезах.

И в дремучем бору,
где заброшенный скит,
всадник замер и тру...
Всадник встал и трубит! —
в золотую трубу.

— Там, в холодных мирах,
вдосталь звёздного льда,
но светила добра
движут этот полёт,
 
вознося их в зенит —
так сверкая звенит,
так блистая поёт
золотая труба:
— Тру-ра-ра...
— Тру-ра-ра...













   
  


      









СЧЁТ РИСА

За окном — ночь,
город — спит,
в кастрюле кипит вода,
я сижу на стуле,
я считаю рис:
раз, три, два —
счёт риса.
Я считаю рис:
три, шесть, два —
счёт риса.
Я считаю рис,
чтоб не сходить с ума:
дыр, был, щул —
счёт риса.
Нужно рождаться дураком,
чтоб не сходить с ума,
а я б немало потерял:
четыре, пять, два —
счёт риса.
Зачем мне нужен
этот рис и эта вода?
Четыре, три, два —
счёт риса.
Нужна ли мне вся эта жизнь,
да, нет, да? —
счёт риса.
Страдал я раньше
другой ерундой,
хотел оставаться
самим собой,
дыр, был, щул —
счёт риса.
И я останусь
самим собой —
два... один... ноль.
Счёт риса.




 







 
ФАНТАЗИЯ ФА МИНОР

................................
................................
одинок как камень
одинок как камень
одинок как камень
падающий на дно.

................................
................................
Чего скрывать чего хитрить
я из песка и пыли
покуда я слагал стихи
стихи меня сложили

прекрасные песни в муках рождать
привычного штампа дурная печать
младенцу мнится что Он — мать

И вот метаться
и вот пытаться
сменить рефрен
на
«эту скрипку
мою подружку
зовут Ир-Эн»

Цветок и трепет
звучи — твой верен
и резок крен
и то на свете
что страха цепи
и смерти плен
смети как пепел

смычок Ир-Эн

Звучи простая
приоткрывая
как ночь светает
цвета и тайны
звучи Ир-Эн
 
Играй рыдая
играй пылая
теперь другая
кровь тесных вен
песок и тлен
скала Грааля.
Играй страдая
Создатель рая
цветов и мая
и каждой твари
и зим и стен.

Твой Страдивари
но нет тебя
как ангелов нет
нечего к плечу прижать
не знаю нот
игре не обучен
тогда буквами застынь
словами замри
словами молчи
пой кричи моли зови плачь
пади стань
музыкой речи.

Играй что светел
и честен каждый
час бытия
но гибнет правда
на баррикадах
меж «ТЫ» и «Я».

Неодолима
твердь льда и камня
ночь вечных стен
но
«эту скрипку
мою подружку
зовут Ир-Эн»
 
Играй же одну из старинных
печальных случайных прекрасных
забытых
наверное вечных мелодий
мы бедные люди из духа и плоти
мы верим и любим
мы ищем и не находим

и рай

покидает то место
куда мы приходим.
Смерти нет. Как нет и надежды
раствориться в нόчи.
Мы останемся как прежде
суммой одиночеств.

В жизни нету смысла
смыслом не подменишь красоты
этого бесконечного паденья
с этой беспредельной высоты.
Есть лишь вечное круженье
мыслей листьев облаков
и мотыльков и судеб.
Есть высокое служенье
гармонии и людям.
















*   *   *

1

Хорошо, что в мире в час отчаянья
вековечного — корнями в глубь веков —
есть слова, достойные молчания,
слёз, и сожалений, и венков.

Знаешь, птице нужен воздух неба.
И пылает, небом осиян,
в той земле, где я ни разу не был,
рыбам сотворённый океан.
 
Как же мне поверить, что когда-то
для стихов, живущих и в войну,
будет честь, как павшим, как солдатам,
вы им — создадите тишину...

2

Мой удел — любовь черствее хлеба,
и честнее с небылью дружить...
Жить... писать стихи от неба...
«Ненавидеть» — то же, что «любить».

Не казнить, не миловать, не трафить,
не сказать ни другу, ни врагу —
небесам, где нету орфографии
и «хочу» неотличимо от «могу».

Потому-то ангелы из сада...
детского... ныряют в солнечную мглу.
Истина всего видней из ада,
где добро противоречит злу.











*   *   *

Оттуда — из-за края рощ —
опять за мной приходит утро,
и спрятан день за тишиной,
и между небом и душой
что пролегло, понять мне трудно.

Над нищей кровлей воздух сиз,
и сколько б ласточки не вились,
и сколько б липы не цвели,
дорог и облаков земли
я равнодушный очевидец.

О ком земле — земле могил —
высокий плач исполнил ливень,
по ком, и по какой любви
перед оградами у кладбищ
цветёт и увядает плющ,
в тени прекрасен и пугающ?

Мне этот знак сознаньем сладок,
что сам я в облаках исчезну,
чтобы, пройдя душой сквозь бездну,
вернуться к радостным цветам
—как плоть травой пронзила землю.
 





*   *   *

переросший плоть — я дышу ещё,
как полено хочу быть бесчувственным
и лежать под ольхами, закатами...
Горсти щебня в асфальт закатанней,
малоезжим проспектом, станцией,
мне б, Россия, страницей стать твоей
и лежать под дождями чистыми —
поскорее меня пролистывай.
 





*   *   *

Заходит солнце, и серебрится
простор, а в небе
снежок кружится...

Сейчас я не изображу
пейзаж со снежными цветами,
а нарисую то, что вижу
с закрытыми глазами.

...А в снежном небе
цветки пушистые
ещё волшебней...
ещё таинственней...

И кто-то радует друзей
картинкой в золочёной раме...
Но я рисую то, что вижу
с закрытыми глазами.

Там, в вечном мраке,
звездой единственной
восходит Фобос
самоубийства.

И Солнце, и синие
разливы пространства,
и сосны России —
как с вами расстаться?
Здесь беды мои безнадёжны, Боже,
а вены проходят так близко от кожи!..
В стране поэтов,
в стране Есенина
лишь вен открытость
есть откровенность
и откровение.
 




*   *   *

Мы идём по магазину,
смотрим вещи и витрины —
два обрезка колбасы
положите на весы,
и вон той французской фирмы
очень вкусный шоколад —
исключительно для рифмы,
а иначе — невпопад!

А за это и за то
сколько вы запла-ти-те-та-то!
То есть нет! Не надо то —
я имел в виду не это,
я имел в виду вон то.







ПРО ПТИЧЕК

Седое пространство
впадает в глазницы
бесцветным убранством
и небом бесптицым.

Не рады вы разве
рассветам-закатам,
лесные друзья
из отряда пернатых?

Дорожка сквозь чащу
не к вам ли проторена?
О, птички, я — ваша
аудитория!

Ни шороха елей
не слышно, ни грома...

И птицы пропели:
— Летать нам знакомо —

высоким простором
летать нам знакомо,
и солнцем, и ветром,
от молний лиловым,

сухими полями,
где спелые зёрна,
лугами, лесами,
над-через озёра,

раскатами света,
огней мириадом,
лучами, цветами
и играми радуг.
 
И птицы пропели:
— Лететь высоко
взволнованным небом
войной облаков

дождём или снегом
росой или пылью
лететь нам и дальше
и дальше — до крыльев

и дальше до крыльев
лететь нам без страха
и дальше — от крыльев —
последнего взмаха —

и дальше, без крыльев,
как жизнь бесполезных,
и падать — другой,
неизвестною бездной.




       
*   *   *

Этот заспанный город от солнца укроет зима
рукавом из снегов и туманов,
снежинки и сны — вот его бахрома.

И реальность
коснуться не смеет узора, 
            чей край за зубцами лесов,
и мороз постепенно слабеет, и этот покров —
невесом.

Так
театры, вокзалы, проспекты, деревья, дома,
бормоча свои мантры, лениво обнимет зима.

А деревья, наверно, хотели б, как птицы,
как птицы — свободней, смелей
падать в обморок неба и снова касаться корней.

Неподвижность
застигла сучки и изломы и ветки,
застигла — летящими вверх...
Это медленно, медленно падает снег.
 



*   *   *

Ни надежду, ни радость, ни грусть
я с собой не возьму — откажусь.

Дни стирают следы на песке,
ухожу, ухожу — налегке,

чью-то правду и чьё-то враньё
я с собой не беру — не моё,

даже лица, что знал наизусть,
не возьмусь вспоминать — откажусь,

всё чужое — увижу, пойму,
но с собой не возьму — ни к чему,

будет легче житьё-бытиё:
только то, что болит, — моё,

даже песню беспробудным соловьём
запущу в немое небо — не моё —

в неприступное небо — оно
в травы и тополя влюблено.
 







*   *   *

жизнь похожую на танец
проживаю день за днём
жизнь похожая на танец
не помечена клеймом

сам себе приносит радость
сам себя благословит
путь из молодости в старость
без иллюзий и обид

мир приветствует харизму
всех танцующих существ
— жест здорового цинизма
— чистой искренности жест

в этой цели нет изъяна —
отходить к мирам иным
не походкой хулигана
и не шагом строевым








*   *   *

Шустрым счастьем схвачены
веселы
прошагали школьники
шалуны
и над ними радостный
день весны
с небесами сказочной
синевы.

Потянулись робкие
ручейки
и гуляют в садике
старички
смотрят как изысканы
как тонки
яблоня и ёлочка
и сирень.
Выплаканней облачка
ясный день.
 



 
*   *   *

...На распутье свет высок,
древен дол и молод город —
низменен и неизменен,
город мёртв,
его росток
в землю упадает зелен.

Здесь и холодно и сыро,
дол загадочен и странен —
из пластмассового мира
ты здесь инопланетянин.

Смолкнет-запоёт кукушка,
и прядёт ушами лошадь,
звук уносится,
влеком
в даль
волшебным ветерком...
— К дубу с тысячью ладошек...

И грустит, склонившись, верба
над покошенной травой,
а споткнёшься — над тобой
миллион улыбок неба...
И подъят одним порывом
мир движением счастливым,
став свободней и суровей,
— как ведомый внешней волей,
вдруг расцвёл и ожил — это,
побросав траву и клевер,
ветер становился ветер:
унести не сможет разве
эти тополя и вязы?
И, схватив что было силы,
рвёт их,
да не тут-то было —
держат их Дракон и Феникс,
и взмывают в высоту
облака, клубясь и пенясь,
где горим в любви и славе
 
свет, не знающий предела,
и застыло в синеве
между крыльев птичье тело,
и под ширью неба всей
ночь ветвей и мощи древа,
и к верховьям дня воздета
молния его ветвей
листьев трепетом и всей
мощью древнего скелета,
может быть, нужна отвага
отказаться от своих
мыслей, плоских как бумага,
и постичь поможет Бог
твой трёхмерный иероглиф?

— Слишком прост, увы, твой символ —
ставь ладони как под ливень,
яство чувств и радость линий —
явлен, явен и наивен,
а затем, сходя на нет,
зыбок, ты теряешь свет
ускользающих улыбок.
Так, нелепо, молодым —
сам, или попав под ножик, —
помирает гражданин,
до святых седин не дожив.
А пойдёшь другим путём,
обратясь к готовым схемам,
так окажешься потом
суетливым манекеном —
побредёшь, согбен и скорбен,
и увидишь — над тобой
подиум блестит как орден,
а улыбки — ни одной.
То, что было над тобой
полнотой всезнанья, светом,
над безликою толпой
первобытным раритетом,
виснет — пугалом нелепым —
бред и лживые посулы —
и улыбкой сводит скулы.
Так среди машин и башен
 
миллион — убог и страшен —
исчезает, искажён,
исчезает как мираж он,
оставаясь в вышине.
Дан. Незыблем и всегдашен.
И царит совсем не грозным
чувством пред-религиозным,
ясным светом
над тобой
Миллион Улыбок Неба —
Первозданная Любовь.







АВГУСТ

Жизнь избыточно прекрасна.
Листьев плоть почти что мясо,
толпам листьев душно, тесно...
Жизнь избыточно телесна.
Но — достигнута вершина.
Но — окончена картина,
и сквозь твой орнамент, август,
вдруг проглядывает старость,
и стихает, холодея,
жизнь, достигнув апогея.
В долгом, безудержном росте
ждёт перерождение в монстров —
всё огромней, всё нелепей.

Дальше — нет великолепий.

Есть живая тишина,
сон предутреннего сада,
и над ней уже слышна
музыка иного лада —

в ней и отпадёт с листвою,
может быть само собою,
может быть по воле Божьей
и сомнение моё...

...Медленно и милосердно
серое пространство неба
наполняется дождём.
 







*   *   *

...Ввалится весело
зябкое ёжество
Шуберт и снег
и луны новорожденность
шубок медвежесть
запахнутость польт
ночи безбрежность
и матовый лёд
снег тишина
торжество и восторженность
благоговенье сосною и сторожем
близость созвездий
планетное пение
кукол к шарам и тортам тяготение
вязкость движений
зрачков холодок
тягучесть улыбок
и розовость щёк
 






*   *   *

Ясным утром, спелым утром,
этим памятным маршрутом,
не спеша, путём любимым,
узкой улочки изгибом,
стёжкой, где трава примята,
по прогретому асфальту
шёл, ступая беззаботно,
и со мною неприметно
с ярмарки катилось лето...
к августу, полудню, зною...
вдруг проглянет за листвою
в поперечном переулке
на фасадах старых зданий
треснувшая штукатурка.

Унеслись, слагаясь в годы,
прошлых дней веселья-беды...
Стали облаком и небом
и куда-то за шлагбаум
улетучились так странно
вслед за струйками тумана...
...и в природе нет печали —
птички чистят пёрышки...
пролетали, пролетели
годы как
воробышки...






 






*   *   *

Ларь с добром пропит,
голова трещит,
да сустав болит — тазобедренный.
Далеко смердит
от пустых корыт,
а в ушах стоит звон серебряный.

Жил бы я да жил,
вина-воды пил,
да с настоями,
да с целебными.
Вина-воды пил —
время проводил
за молебнами.

Да в укромный час
на Покров, на Спас
кто преставился... Кто воскреснул...
Размахнулся бить
весело звонить,
только колокол — вот — треснул.

Пиво с молоком
чтоб с усов текло,
бил бы в колокол!
Да без свар, без склок
жить хотел сокол,
и его лупить — эх, заразу,
размахнулся бить,
весело звонить,
только колокол — треснул сразу.

...от пустых корыт
...звон серебряный.
 







*   *   *

Вот говорят: Бог может наказать
за грех уныния. А как не унывать?
Пусть бокал вина вначале
утолит мои печали,
а потом буду петь-припевать:

Будем! Жить-поживать.
Будем! Пить-попивать.
Что от дедов дано —
это жизнь и вино.
Будем! Шарить-искать.

Будем! Падать-вставать.
Верим мы всё равно
в эту жизнь и вино.

Будем! — стыть под дождём,
только с горем вдвоём.
Любим мы всё равно
эту жизнь и вино.
Этот ковш без краёв.
Это небо с дождём.
Это мера и дно.
Это жизнь и вино.









*   *   *

Закатает закат — свиток тайн
и зажгутся внутри — фонари
баю-баю
дружок
баю-бай
но светает и сводят мосты
и торопят из парка трамваи
разворачивать утра холсты
 







 *   *   *

Жизнь — театр или базар?
— Продают... но в гриме...

Возьми напрокат
мои глаза
и смотри ими:

промтоварный атрибут
и сценарий — где вы?

Видишь, на земле цветут
яблони и Евы.

Эта синь из-за ресниц —
взгляд бездонных истин.

Тут и умный и дурак
тайнами окутан —

— изобилье яблок —
— требуется Ньютон.




 
*   *   *

Утро ягод
утро ягод
утро ягод
всё впитало
ночи птичьи
ночи птичьи
ночи птичьи голоса
влажность роз
зари немало
что в корзине грибника
столько места занимала
утро ягод
видел я

пред глазами соловья
солнце синее вставало
утро ягод
всё впитало

пар туман над всей округой
ночь дыхание коня
землю чёрную под плугом
сизое сиянье дня
запах радуги над лугом
и заботы
и заботы
и заботы у меня

Утро ягод
всё впитало

блеск росы от всех растений
и сюжеты сновидений

всё впитало
утро ягод

Да грибов в кошёлке мало
не везёт так не везёт
ну а мне двух глаз хватало
 
видеть как
наоборот
ягод утро
всё впитало
утро ягод
ягод утро
утро ягод
во даёт!








 
*   *   *

Рыбачок — не гребёт —
ловко
уплывает сама
лодка

убежать как олень
в дали
только лень — да искать
стали б

не вертись поплавок
зыбко
зацепись за крючок
рыбка

да детей — их куда
денешь
серебрит — гладь воды
Сенеж






*   *   *

Приведи дорожка к пруду
не обманывай
да зелёная прохлада
обними меня
никого кругом
ни друзей-врагов
только клёны клёны клёны
яблони
только клёны клёны клёны
яблони
 









ПРО ЛУНУ

В небо удочку закинь
где растёт трава полынь
за пророчеством
а потом глаза умой
рябью — лунной чешуёй
и увидишь как одна
ходит полная луна
а печалям нет числа
с одиночеством







*   *   *

Можно смотреть
как плавный локон
течёт от виска к плечу
можно смотреть
на чужие окна
а можно зажечь свечу
пишут поэты

пишут поэты
дрожит хрустальный мирок
один молчит
вы совсем ослепли
смотреть на этот поток
высоко где-то
вернулся ветер
за морем плеч и спин
молчит один
из библейских типов
я стóю вас всех
один
жизнь она
расцвела из клетки
её океан исторг
нужно как клён
растопырить ветки
чтоб выразить свой восторг.
 




*   *   *

Открыл глаза
здесь и сейчас
за радужною
оболочкой глаз
открыл глаза
там начинался
враждебный мир.

Закрыл глаза
и созерцал
исчез
с поверхности
зеркал
открыл глаза
там продолжался
враждебный мир.

Когда дымилась
кровь у ног
смотрел беспомощен
как Бог
закрыл глаза
там продолжался
враждебный мир.
 
Страдал и в лучшем
из миров
искал ответ
в слияньях слов
страницы книг
в них отражался
враждебный мир.

Молчу как рыба
я всегда
и так не будет
никогда
чтобы за слогом
чьих-то фраз

Сиял Ответ 

Сиял ответ
тогда верну
глазам и небу
синеву
вот хэппи энд
и финита ля
и аля-улю.
 





 
*   *   *

уж ретушью ложатся тени
на нищую бездонность луж
и никнут травы почернев
но всё ж отважно зеленеет
лес жизнерадостных деревьев
и пёстрый их кардебалет
как цапли на одной ноге
бредёт по горло в сентябре
вот дуб их вождь и ветеран
их ректор и профессор РАН
стоит могуч и величав
цветными тучами увенчан
и он скрипит и шепчет клёну
— впрягли вы струны паутин
в мою лосиную корону
терпеть вас и дальше не вижу причин

и их листопады скрестили лучи
струятся золотым дождём
застыв в испуге а потом
летят вдруг всем цыганским хором
страницы их и флаги их
летят пылая нестерпимо
и перья их и платья их
летят по воздуху и дыму
летят туда где неба ширь
за ними свалка и пустырь
летят туда и их не жалко
летят а там пустырь и свалка
и ангел спившийся один
за даль где падь и косогор
туда протягивая взор
кричит — летят и не догнать их —
гляди — летят уже — ох, мать их!
 







*   *   *

Из-за тучки солнце
выглянь поскорей
зелени акации
и сирень сирень;
и синее воздуха
ветра синевей
расцветай черёмуха
расцветай черёмуха...
Прыгай воробей!







*   *   *

Утром ветром небом лугом
гулая гуляла гуль
говорю ли я огульно
лгу ль

и холодно-серых
глаз открыв вольеры
видишь даль
и в моей ли власти
за щенками счастья
убежать сумею
я ль

узник твой я рифма
кандалов твоих мне нужен
груз
чтоб не заблудиться
чтоб не закружиться
круг из многих музык
сузь

раб
я верный рифмы
без неё мой разум
слаб
о любви и небе
что сказать сумел бы
я б?
 






*   *   *

Злой дракон, свой хвост глотая,
кружит, кружит, кружит, кружит.
Для какой-то страшной тайны
этот день чему-то нужен.
Это бездна без пределов,
это будни сумасшедших,
это Ангелы из кружев
за углом тасуют вечность,

это смелых страх и ужас
с ликованьем паникёров,
это вихрь... он вечно кружит
по неведомым просторам.

Нет вопросов без ответов,
витамин и тыква минус!
Что ты думаешь об этом? —
говори, я не обижусь.








СТАРИК

Был долгий путь — путём подмен.
Но это не его вина.
Он болен и почти что мёртв.

Он смотрит. В квадрат бесцветного окна.
И он не видит — там нет неба.
Он засыпает. Там весна. Там тает
последний снег. Какое счастье
к неугомонному ручью
бежать. Учась в четвёртом классе.
Он там живёт. И это диво
реальней и верней всего.
Он забывается, и входит
он в церковь Детства
своего.
 








*   *   *

В лазоревой бухте, где тихо и ясно,
гниёт парусов моих рваное мясо.

Средь тучных линкоров, прогулочных яхт
утоплен мой якорь, опущен мой флаг.

Портовая шлюха, и юнга, и страж
с презрением смотрят на мой такелаж.

Притворен священник, и жалок джентльмен,
и руки осклизли от пива таверн.

И скажешь, прощально кивнув головой,
презреньем таким заражён как чумой:

«Чей путь протóрен, не дано
вдруг Новый Свет увидеть,

принять дельфинов за сирен,
Америку за Индию...»

Шторма и мели одолей!
Весёлый Роджер — зубы скаль!

— Привет от всех погибших кораблей
тем, кто, привстав, заглядывает в даль.
 












*   *   *

Пленил кандидата ночной туман,
был кандидат, а стал графоман —
взял и воспел родной НИИ
в лунном сия... нии.

В Доме учёных есть ЛИТО,
там ему говорят: «Не то!»
Тра-ля-ля-ля бум-бум.

Прельстил коммерсанта ночной туман.
Был коммерсант, а стал графоман —
блещут огнями как Нью-Йорк
бензоколонка и ларёк —

— в лунном сиянии!!!
 
 






*   *   *

Торопя друг друга
мы бежим по кругу
суетою наполняя дни
в колесе как белки
за секундной стрелкой
не успеешь сколько ни гони
в небесах
и море
мы спешим
и спорим
мы бежим
от снега и жары
Пётр Иваныч? — помер!
Марк Захарыч? — помер!
Остальных
кусают
комары
 







*   *   *

Проснулся Витёк от тоски и жары,
а солнце вставало с другой стороны.

Оделся Витёк и пошёл в магазин,
увидел Витёк, что остался один.

Жара обнимала пустые дворы,
а солнце вставало с другой стороны.

Витёк испугался, взглянул на Восток
и видит, навстречу идёт старичок.

Вгляделся Витёк, отшатнулся назад:
«Старик, ты же умер лет десять назад!» —

«Да что ты, Витёк, кто тебя обманул?
Я жив и здоров, а вот ты — мертванул!

Для ангелов ты ни святой, ни буян,
нальют тебе водки неполный стакан,

останется водкой наполнен стакан,
не выпьешь ты водки — не будешь ты пьян.

Откроешь глаза — а на них на века
два медных тяжёлых литых пятака.

Слепящую тьму не поделишь на двух,
не верь никому, человек — это дух».

Жара обнимала пустые дворы,
а солнце вставало с другой стороны.

«Не выпью я водки — хотя бы глоток?..»
— «Не верь никому...» — И не верил Витёк.

Но свет восходящего зла побеждал —
улыбке вернулся звериный оскал,
 
улыбке вернулся звериный оскал,
старик засмеялся, Витёк побежал.

бежал и споткнулся
споткнулся упал
и падал с отвесных
и треснувших скал
и падал на камни
и в пепел и в ил
и падал Витёк
и метался и выл
в пространство колосьев
в мгновенья косы
в отверстые иглы
и в жадные псы
в углы пентаграммы
и в замкнутый круг
в хоралы
и в лица ослепших старух
и падал Витёк
и летел умирать
очнулся Витёк
и упал на кровать...

...Проснулся Витёк, и развеялись сны...
А солнце вставало с другой стороны.
 








ОПЯТЬ ПРО ЛУНУ

И без промедленья,
и без проволочек!
Отрежь мне кусочек,
отрежь мне кусочек.

Смотреть на луну!
Кто за это осудит.
Меня понимали
собаки. И люди.

за звуками флейты
следили мы с берега
как в русле змеи
протекает энергия
просвет открывался
был ситцем в горошек
и снова терялся
за пластикой кошек
мне свет-серебро
поднесите на блюде...
Меня понимали
собаки и люди.

Мы вместе просили
у Бога и чёрта:
отрежь нам кусочек
от этого торта.

Кому объяснить?
Все ответы — вопросы,
кого помолить
в существующих глоссах.

А я до сих пор
повторяю упёрто:
— Отрежь мне кусочек!
От этого тооорта!

тыр-пыр-дыр-балды
дыр балды дыр-быр-буддем! —

Меня понимали...
Собаки и люди








*   *   *

лаял он в ярости
лаял он в радости
когда хор пожарников
мимо проходил
он безнадзорный был
утром и вечером
он безрезонный был
но маршировать любил

музыкально лаял он
утром и вечером
и среди собак он был
как Вольфганг Амадей
и вливался голос его
смыслом не перченный
и вливался голос его
в оглушительный хор людей








*   *   *

Стоять, стоять на остановке —
смотреть, смотреть — как ручейки
спешат куда-то в изобилье,
и люди, и автомобили,
как в первый и в последний раз
смотреть — и не насытить глаз —
на бег и повороты улиц,
на здания, на стаи птиц,
на линии и пятна света...

Мир обступил со всех сторон
моё невидимое гетто.
— Привет! Я твой последний Робинзон.
...на росчерк самолётных трасс,
на листья, облака, на тени... —

и вежливый вопрос «который час?»
выслушивать в недоуменье.
 




*   *   *

Наливаю водку
и с зубною болью
вспоминаю — Фёдор
всё курил махорку.
Жгут ботву —
и сладким
дымом затопило
поле —
старый Фёдор
всё курил махорку,
а теперь вот — помер.


И отсутствие в карманах денег,
и полуденное солнце,
и вещание вождей с трибуны
вперемешку с смертью, это —
психоделик мудрых.

В эпицентр мира
завела кручина...
Он уже не верит
ни в Отца ни Сына.







*   *   *

Гнездо у птицы, а у зверя логово...
— живу как в мифе —
по миру брожу,
но не скажу,
что негде
преклонить мне голову —
над книгою склоню, а где ж ещё?
Страница, огорчи и восхити.
Вы здесь —
мои последние прибежища,
мои последние пристанища —
Стихи.







 
*   *   *

Теперь в раздумиях моих
ни ямбы, ни хореи
не трогают меня;
уйдя от книг,
их молчаливой логореи
и хитрости словесных игр —
смотри! — так говорят и гаснут
неведомые языки зари.
Смотри, никчёмных слов не помня,
как путь извилисто застыл,
ты этот мир
благодари
за откровенность камня —
так разум обращает в дым
та книга с неприступным смыслом,
что открывается одним
движеньем миллионолистным.





*   *   *

Нагая ночь!
Мрачнеет облачная плоть
и кровоточит
течёт прохладное вино
в кувшин ночи
кружатся жёлтых фонарей
ломтики, кружки — блики
плотными шторами
задёрну окно
и комнаты тонут
в часовом тиканье.
Нагая ночь
— за шёлком штор —
нагая ночь.
 





*   *   *

Вдалеке он совсем не страшен
кто стихам посвящает вечер
подойдёшь слишком близко станешь
новой жертвой дракона речи

Подойдёшь слишком близко скажешь:
Чем копаться в себе как в хламе
и работать и жить напрасно
лучше вечно брести волхвами
за звездой что давно погасла
И по записи нервной дрожи
комбинации букв и знаков
ты откроешь меня и скажешь
этот реквием жив однако
Чем копаться в себе как в хламе
и работать и жить напрасно
лучше вечно брести волхвами
за звездой что давно погасла
Эти ноты уже не крикнешь
самым тоненьким птичьим горлом
в тишине вы плывёте выше 
самой высшей вершины горней

Были строчки всего лишь средством
забывать обо всём на свете
вы ж кричите одним лишь сердцем
как умеют дельфины и дети
Вы рождались и умирали
как умели герои мифов
из аквариума форели
вы смертельный прыжок и триумф
И опали цветущим садом
укатили трамваем первым
были раем и были адом
и исчезли и где теперь вы
Вы в другом измеренье жадном
в глубине за листком бумаги
и будет эфир нам пухом
и буквы нам саркофаги.
 






*   *   *

Наяву плывут подушки
пуховыми облаками
по трёхмерному льняному
синевы невыносимой
одеялу неба

Вот ужасный жёлтый ком
чертит круг из скудных буден
не забыться не укрыться
от слепящего сиянья —
миллиардом брызг распался
эталон земли и неба

Жители осколки радуг будут
люди божие коровки будут
сколько сил хватает будут
засыпать и просыпаться
и в пространстве том повторном
лишь один конец положен
их надеждам и пределам
человек и голубь каждый
занят ежедневным делом
и родившийся однажды
должен жить без перерыва
и служить секундой каждой
центром радужного взрыва
 







*   *   *

Крылья первые —
не из стали.
Крылья первые —
так в букете роза
красиво вянет,
раз её
от земли отняли.
Крылья первые —
лист по ветру
так плывёт,
и в листах бумаги он,
в гербарии умирает.
Крылья первые —
миги магии,
а вторых вообще не бывает.







 
ГРОМКИЙ ШЁПОТ

Наступай мой громкий шёпот
наступай мой громкий шёпот
чтобы странникам в пути
путь преграждали пики
возникая колдовски
ядовитыми цветами
расцветай мой громкий шёпот
замани и утоми
чтоб встречал печальный странник
не весёлые огни
долгожданного селенья
а болотные огни
сбей с пути мой громкий шёпот
закружи и меж людьми
встань стеной непониманья
встань стеной непониманья
одурмань и обмани
где прошёл мой громкий шёпот
где прошёл мой громкий шёпот
чтобы страннику в пути
путь преграждали пики
возникая колдовски
где прошёл мой громкий шёпот
прорастай дурман трава
обернулся б громким горном
разбудил бы громким горлом
силы зла и колдовства
протрубил бы громким горном
обратился в волчий вой
причитанием и плачем
перечёркивал удачу
по щеке скользя слезой
лёг бы на столе игорном
чёрной картой роковой
чтобы шёл мой громкий шёпот
чтобы шёл мой громкий шёпот
через горы и равнины
через горы и равнины
через насыпи и рвы
через заросли бурьяна
 
через поросли травы
проносил тоску и горе
через двери на запоре
страхи беды и измены
приносил мой громкий шёпот
постепенно проникая
через камень и металл

тихий шёпот —
рушил стены
еле слышный —
убивал

в явь войди
беззвучным криком
выявь
мелкое в великом
мир прекрасный и просторный
раздели чертой условной
назови добром и злом
чтоб пронзил бедой и болью
этой линии излом
сбей с пути
лети
и первым
дотянись лучом и нервом
щукой вынырни из мути
прикоснись к последней сути
там где судеб и событий
изменяются пути
прикоснись крылом проворным
только злом и словом чёрным
я беду ли одолею...
одолею ли беду...
 





 
ТИХИЙ ШЁПОТ
(стихотворение для сбивания спутников)

Паразит — проклятый спутник
пусть проклятый этот спутник
паразит метеорит
пропади проклятый спутник
брысь с намотанных орбит!






...............................
Инструкция по применению.
Стихотворение предназначено для сбивания
спутников.Наиболее доступная мишень 
— геостационарные телекоммуникационные 
спутники и спутники связи. В этом случае
стихотворение зачитывается во время 
сеанса связи или выпуска новостей 
одновременно несколькими абонентами 
вплоть до исчезновения сигнала.
Для сбивания разведывательных, научных 
и военных спутников, а также спутников 
неизвестного назначения необходимо 
зачитывать стихотворение, указывая пальцем, 
или просто пристально вглядываясь в место 
предполагаемого нахождения спутника в небе.



      *   *   *

И он ушёл.
Верней, отъехал
в страну разбившихся мотоциклистов
с последним словом «Много» на устах.
...Так не вписаться в социум — не слабо...
Но что ты будешь теперь делать
с сознанием своим, летящим в небо?
Станешь ты воздушным змеем,
а потом и просто
ветром.
Перед тобою женщина, 
             превратившаяся в парус.
Женщина, держись,
улетая в варианты —
лучшие, чем жизнь.
 
 
 
 *   *   *
...и снова деревья, одни в целом свете,
стоят бесприютно, одетые в ветер;
цветные лохмотья, лоскутные шали
носили, носили да и побросали;
и пусто вокруг — на пригорке и в поле,
спалили берёзы багряные зори,
их ветер сгибает — теперь им досталось
встречать стариками закаты и камни;
холодных цветов золотистые лики
последние дни принимали и никли,
цвели и увяли цветы и колосья,
цвели и вернулись в усталую осень,
и иней укутал зелёную хвою,
и в кузнице звуков звенело зимою;
сады ледяные, снега и метели
кружились и пели, цвели и молили:
из листьев и веток наш белый орнамент
навеян ветрами, снегами изваян,
наш белый орнамент — цветы и колосья —
тускнел бы и таял под действием солнца,
чтоб снова вернулись, кружились и пели
лесного июля цветные метели,
чтоб вновь расцветали ромашки и клевер,
и птицы летели — на север! на север!
— росли, распрямлялись бы новые всходы
— кружиться и с солнцем водить хороводы,
наполнены соком и светом налиты —
звенеть бубенцами! — цветы и молитвы...



*   *   *

Красной лейкой поливая 
         вслед за солнцем по пятам
шёл оранжево моргая облачный гиппопотам
 нет! в небесном зоопарке           
         выпускает кит фонтан
 жёлтый тигр играет в прятки
     убегает без оглядки
 к двум кузнечикам фазан
но зелёные качели улетели вверх а там
в голубом кабриолете едет небо к облакам
синих ландышей бокалы
опрокинулись
пролил
дождь с пера павлина
капли
фиолетовых чернил






*   *   *

Замирает земля под крылом журавля,
остывает, и жизнь покидает поля.
Вихря явь и полёт,
сон потерян и кров...
В октябре расцветёт — только роза ветров.
Сбрую ветра дурную, во льды затворя,
закуют кузнецы во дворе января.

Не июль ли малиной птенца докормил
до прозренья и правды расправленных крыл?

Ой, октябрь, из ладони меня накорми,

и иргою, и горше — плодами рябин.
Искру чтоб из металла высекала слеза,

мои плечи — причалы,
а вокзалы — глаза.

Что о том говорить.
По ветрам — мимо урн —
мой окурок летит...
под звездою Сатурн.
 



*   *   *

Хлопочет идиот, мудрец застыл, робея —
Бог не хранит меня, мой мир бездонно мал,
Бог — есть он или нет — 
               есть инфантильная идея,
и я перед собой ту бесконечность вижу,
что видит человек, 
встав между двух зеркал.
Мы держимся за жизнь, с собой кончает гений,
а Бог не умер, нет, но атеистом стал.
И он живёт — в сердцах, цветах, могилах.
Уверен генерал — солдат стремится в бой.
Метёт метлой монах, 
букашку раздавить не смея,
и, над собой смеясь, Бог плачет над тобой.





*   *   *


Неустроенным утром осыпаются листья
время поздних цветов к нам вернулось опять
буду просто гулять по безлюдным аллеям
буду просто смотреть буду просто молчать
буду просто стоять
без вина и без хлеба
время поздних цветов
к нам вернулось опять
полоумный звонарь — колокольное племя —
будет бить-колотить над погостом как встарь
будет бить-колотить наблюдая сквозь время
как на цыпочках в небо убегает октябрь
 









*   *   *

Листья и трава —
уже большие и зелёные
а тут — посыпались неизвестно откуда
огромные и многочисленные клочья снега —

живу в гармонии с природой —
ремонтирую старый валенок,
мечтая о поездке на остров Фиджи.




*   *   *

Молкли дня пустые речи, на луга 
                             сходила вечерь,
из низин, излук, проточин 
                        всадники 
            съезжались ночи,
 ясной становилась высь.
Мерно, распрямив колени, 
               во весь рост вставали тени,
прямо к небу даль тянулась,         
  и звезда лучом коснулась —оглянись.

Мир гремел органным, 
гордым не стихающим аккордом,
нерастраченным рыданьем. 
Из пределов мирозданья
лился свет — звезды сиянье 
— словно ангела посланье.
— Что блестишь звездой над бездной,
колешь золотой занозой,
неба и земли владелец, 
— что мне рёв твоих Медведиц?

Да, мне жизнь всего дороже, да, я тварь 
почти без кожи.
Нет — надежд, восторга, веры, 
жизнь мне тяжела без меры.
Да — от прошлого я знаю, жизнь 
чернее к негодяю.
Нет — не вижу я в посланье 
ни надежд, ни обещаний,
нет чудес, даров, пророчеств...

Вижу только, путь суровый прячешь 
под ночным покровом,
в ранних сумерках лиловых, и 
— совсем уже вдали —
с редким лапником еловым...
Вижу лишь дорогу в темень, 
да пяток болотных кочек,
и кустарник, и увядший у обочины цветочек.
Да!.. Я узнаю Твой почерк!


                                            
























 






*   *   *

Лица глаз — другие лица —
детские — воды напиться —
родниковая вода —
а потом — желтеют нивы —
лица — будто бы архивы —
глаз тела — другие лица —
мутным временем залиты —
жёлтым — будто гепатитом,
и гуляют по витринам,
юбкам, блузкам и машинам,
в чём их мама родила —
ниткой белою прошиты —
тяжеленные тома
канцелярской волокиты,
карты вин и прейскуранты,
буквари и фолианты,
сказки, Библии, Кораны,
детективные романы...
уголовные дела...
 







*   *   *

Груз громоздкий
как Сизиф
поднимаю — рикша рифм.
Дни и ночки,
снег, цветочки,
жестов, взглядов
кавалькады,
строем точным,
вереницей —
голоса, улыбки, лица, —
встаньте в строчки! помогите
колдовской клубок загадок
потянуть за нить наитий!

Отчего берёза плачет?
Чем крыло стрекоз прозрачно?

— Строчка, строчка, не томи:
синий цвет что будет значить? —
— Привкус тмина? Ноту «ми»?

Пусть блуждания досадны,
но куда же приведут
строчки — тропы Ариадны?

— Вот в безлюдные верховья,
ног не чуя под собой,
поднимаюсь как Бетховен —
выше музыки самой.

Вот последнее усилье,
вон — парящий в вышине
некий дедушка условный.
Что он скажет обо мне?

— Потрудись-ка, отвечай-ка,
кто я — только лишь мечтатель?
Твой боец на поле ратном?
В общем... маловероятно.
Твой певец? — сейчас. А завтра?
 
Твой певец? — нет, Твой соавтор
в Слове, что царит и правит,
разделяет, расчленяет,
что черно и что бело,
свет и тьму, добро и... глупость —
в Слове, что царит и правит,
ДЕЛАЕТ и НАЗЫВАЕТ:
жёлтый — жёлтым,
белый — белым,
солнце — солнцем,
небо — небом.








*   *   *

Добродушного вида филин
живёт на высоком этаже
и к нему нужно подниматься на лифте
филин не живой а нарисован
на кружке для чая или кофе
он живёт в маленьком уютном мирке
среди всех этих салфеток и кружев
и т. д. и тыры-пыры...
Вдаль ведёт дорога
туман в полях под Клином
машин побитых много
и вот что удивительно —
оказывается глупый филин
на некотором отдалении
способен вызывать не улыбку а слезу
да скорей слезу нежели улыбку
в таком случае маленький филин
с большими глазами-пуговицами
неплохая тема
для короткого стихотворения
 




*   *   *

Стоящим возле
одна из зала
забытой розой
плыла-пылала.

Прощаний опыт —
опять с утра
торопит толпы
страда утрат.

Светло уютно
привычный траур —
дно неба мутно
нет радуг аур.

Сложилось небо
совпало с адом —
любовь что злоба
течёт по взглядам.









*   *   *

стекает в пасмурные города
жизнь никакая
я растворяюсь без следа
я созерцаю

пойми проверь коснись поправь
а я не буду
спи устоявшаяся явь
привычным чудом

печаль накатит как вода
зальёт до края
сейчас всегда и никогда
жизнь никакая
 
стоят деревья все года
в снегах до мая
стекает в пасмурные города
жизнь никакая
даря, прощая и любя...
любя, страдая...








*   *   *

в лавинах снега алого
густела синева
и яблонь пена белая
легла на острова

цветкам кружила головы
красавчикам — весна
вода стекала олово
с тяжёлого весла

слова простые ласково
и тихо говорил
и брызг как брызг шампанского
вдруг удостоен был.
 





*   *   *

Ещё сирень ещё сирень
и ангелица — ангелица
пусть никогда не повторится
ни этот миг ни этот миг
ещё сирень ещё сирень
и ангелица ангелица
и смотрит в зеркальце своё
и ангелится, ангелится,
и никогда не повторится
ни этот миг ни этот миг
и ангелица — ангелица
ещё сирень ещё сирень.





*   *   *

Живя, грустить никак нельзя —
скажу я с грустью.
Пойду по грузди я, друзья,
пойду по грузди...
...И вот по берегу ручья
туда где устье
бреду по грузди я, друзья, —
бреду по грусти.




*   *   *

Я своей строкой
торкал как слепой
торкал как слепой
тычет посохом
да на холм крутой
восходил лихой
восходил лихой
падал с грохотом —

строчка не проста
да опять не та
 
пепел отлетал
с моего листа
и огонь кружа
разгорался ал —
что ни строил я
пожирал пожар

золотым пером
завладеть желал
в небе неземном
да от птицы-Жар
и легко перо
да не удержал —
ухватил за край
тронул острое

долго ждал-стерёг
застигал врасплох
да не удержал
только всполох-вспорх

только отблеск-свёрк
словно лист осок
на ладони тёк

подбирал добро
да терпел урон —
медь да серебро
не тащил под кров
не тащил под кров
а дарил ветрам —
посмотрел не кровь
а чернила там

может кто другой
этот мир чудной
отразит как луч
в изумруде
я ж своей строкой
торкал как слепой
поднимался и
падал в люди.
 









 





 
КОЛЫБЕЛЬНАЯ

День рассеян, и в небе, 
              возвышенна и холодна,
в ночь серебряный снег 
              в забытьё рассыпает луна.
Словно замерло время, 
              и каждая видит звезда
отдалённые южные страны 
              и северные города.
В синем мареве снежном 
              вечерняя тонет заря
там, где спят корабли, 
              в глубину уронив якоря.
Огоньки снежной дали со звёздами неба 
сравнимы числом
и мерцают и синим, и красным, 
и тайным зелёным лучом.
И застывшие волны равнины 
под снегом лежат,
холодны и пустынны 
— отучат мечтать и желать.
Так несбывчивы сны, так печали забыты,
звезда так светла
и надежды и сожаленья, чуть брéзжа, 
сжигает дотла, всё сжигает, 
как будто бы близит к развязке рассказ,
полный странных загадок, 
как будто бы прямо сейчас
отомкнётся волшебный ларец 
и окажется пуст
—утолённость стихий, перемирие тайн, 
равновесие чувств.







ОХОТА

Травы лета и цветы. Спят поляны синие.
И спелёнаты туманом талии осинные.

Вот выходит детёныш зверя:
— Ты, наверное, царь зверей?
Я люблю тебя. Кто ты?
Вдалеке, вдалеке —
там совсем темно —
там блестит загадочно
красное пятно.
— Красное пятно
вдалеке, в траве,
ты кто?
Цветок или бабочка?
 






ОСЕНЬ

1
Осень, осень.
Листья листья
опадают опадают
просинь проступила просинь
дали отворились дали...

Я сильней сказать сумею ль
как тоска снедает душу
жёлтой
музыки осенней
переливы слушай:

дали... дали...
удалью — легки их ветры
росами — чисты их слёзы
ивы тихие и вётлы...
и берёзы...
и берёзы...
Почему скажи на милость
вы прильнув к дорогам дальним
пред осинами склонились
жестом церемониальным?

Посмотри когда вернёшься
полем некогда зелёным
как тебя встречает осень
старым омертвелым клёном

он стоит вцепившись в небо
всеми древними ветвями
он царит над миром сирым
над осенним пёстрым сором
и над порослями сада —
неподвижным дирижёром —
дирижёром листопада.
 
2
По краям лугов полынных
спят избушки-развалюхи
рядом с серыми стогами
там вестей давно ненужных
ждут беззубые старухи
за прогнившими венцами
и в пыли под образами —
смотрят и не ждут ответа
с пожелтевших фотографий
те кого давно уж нету.

За лесами за долами
там в июль по грудь полыни
на крестах то пыль то иней
укрывает даты
долгих и недолгих жизней.
Избы, избы...
Посмотри по возвращенье
посмотри когда вернёшься
к ним окольными путями
как истоптаны ступени...
как истоптаны ступени...
и изгибами своими
так похожими на вены
яблони навек обняли
их потресканные стены.

Я б ушёл с сумой дорожной
в том краю печаль оставив
отвернуться
невозможно
от твоих закатов
зарев.
 







*   *   *

Но мало выпасть в никуда,
в беспамятство и сон,
в ничто — как чёрная звезда —
в обратный ход времён!
Я б падал в эту бездну ниц,
к чертям стираясь со страниц.

Вот взять меня, каков я есть,
приплюсовать любви,
и сократятся до нуля
все формулы мои.
Я Будда, Кришна, чёрт-те кто,
я вымысел и бред.
Я б, исчезая, заявил
ушедшим на тот свет:
вас только нет? Тогда меня
и не было, и нет!









*   *   *

Ещё так приветливы двери,
и улицы, и снегири,
а кони так злы и кауры —
весёлой волной обомри.
Ты школьник ещё, не приказчик,
не странник и не арестант.
Слепящ этот солнечный зайчик,
и чёрен старинный оклад.
Пологое зимнее солнце,
как тянущий сеть птицелов,
крадётся изящно и хищно
над сотней склонённых голов.
В отличье от всех приходящих,
просящих защит и наград,
ты можешь иконно скорбящий
и древний выдерживать взгляд.
И свет за слезами не застит
земной и исканный удел.
Какие ты примешь несчастья?
Какой бы судьбы ты хотел?
 








МОНАХ

Долго шёл пустынным полем от крестов
и колоколен,чувствами дурными полон,
злыми мыслями томим,запечатан, скрытен,
таен, жажды духа не тая,леденцом 
хрустальным таял сизый день,
глаза печаля...

Вдруг из небес пролился свет
за тучкою открылась
людских забот, людских сует
прекрасная покинутость.

И радость жизни без надежд,
печалей и тревог,
и лёгкость нищенских одежд
и пыль земных дорог.

Кто жил, небес не предавав,
тому всего верней
дорога и чужой устав
чужих монастырей.

Придёшь и станешь у ворот,
и мир тебе шепнёт:
я возвращаю этот гнёт,
но знай, что это гнёт.

И знаю я, что тёмен лес
и что исхода нет,
но надо мною льётся свет
ликующих небес.

О, мир полей и облаков,
верни мне, сделай милость,
людских забот, людских оков
прекрасную покинутость.
 








*   *   *

Что за копоть, что за смрад?..
На душе тревога.
Свечи гаснут, не горят,
будто нету Бога.

Виноваты ли грехи,
вредные привычки,
или спички не сухи —
отсырели спички.

Или с нами не знаком
Он — глухой и старый,
или где в краю другом
тушит Он пожары.

Или Он обходит дом,
будто старый нищий,
и бывает с рюкзаком
лишь на пепелище?

Или ждёт Он за углом,
не спеша с дарами,
и — о Нём ли, не о Нём? —
слёзы под глазами?..












ЗОДЧИЙ

Решился строить я собор
без робости и ссор,
такой, чтоб радовала взор
затейная краса,
такой, чтоб весело смотрел
в пустые небеса.

И пел апрель,
и всё смелей
растения цвели.
Их силы тёмные корней
выносят из земли.
 
И рос собор,
безглав и сер,
неспешной чередой,
холодной каменной стеной
вставал передо мной.

Во мне жил страх.
Я жил в мечтах.
Я думал о рублях.

И умер страх,
как маков цвет
увял в душе моей.

Проходит сорок
и ещё
проходит сорок дней.

Смотрю, собор
собой сердит —
творятся чудеса,
он из-под маковок глядит
в святые небеса.

Над рожью спелою полей
с землёй и небом слит,
стоит — и сложен из камней,
и слажен из молитв.

...Уйдёшь — далеко за облаком
тихонько кольнёт глаза
ласковым укором,
тоненько
в солнце и краске новенькой 
(охра и бирюза)
маковка колоколенки 
— луковица и слеза.
 




     






*   *   *

Ясным пламенем серебрим,
из-за облачной выси светлой
звонкий именем херувим,
прилетев, обратился ветром.

Где рассыпал среди полей
и лесов посреди России
злое золото чародей
до небес несмеянно синих,

там русалки, когда закат
на деревьях развесит сети,
водят пó лугу хоровод
и поют нерождённым детям:

«Не родись, не родись на свет,
не склони глаза на утренние зори,
там бесчисленно зол, и бед,
и утрат, и обид, и горя».

И склонится трава полынь
в поле выцветшем за деревней,
и нахмурится неба синь
тишиною бездонно древней.

И в болотной слепой тени,
и затоплен в вечерней пойме,
кружит ветер среди осин
и слабеет, и бьётся, пойман.

И, взлетая, зовёт, молим,
и, взлетая, качает кроны —
о, запомни и сохрани
переборы мои и звоны.

Подбери и другим присни,
подбери, назови своими...
Ветшает ветер среди осин.
— И забыто и присно имя.
 











*   *   *

Неба вечного тишь
велика и в беде.
Так чего ж ты грустишь
о несчастной судьбе?

Своры скверны и лжи
не зазвали к себе.
Не грусти, не тужи
о несчастной судьбе.

Облака и цветы
напевают тебе:
не жалей, не грусти
о несчастной судьбе...











*   *   *

Город горклое пожирай —
ор вороний и галчий гай

и проходишь и подаёшь
птицам божьим и лицам БОМЖ

встретят будто бы невзначай
вечным возгласом — «выручай!»

что посеешь то и пожнёшь
птицы в небе и лица БОМЖ

только уколет сердце страх,
как опомнишься и в сердцах

словом табельным назовёшь
птицу НЕБА обличьем БОМЖ

и возвратишься к закромам —
недосягаем их Сезам.
 






*   *   *

Хорошо весною — цветут сады
но, думаю, я — дурак.

Пока не случилось новой беды,
забыть о старой? Но как?

Да, мне нравится красиво
сервированный стол,
но потом я иду ко дну.
И зачем я вернулся
из Бардо Тодол —
не к добру это.
Не к добру...

Поутру умоюсь,
лицо утру,
наблюдаю в листве лучей игру...
Поутру умоюсь.
Лицо утру.
Не к добру это.
Не к добру...

Надо побриться — такая шерсть...
Итак, я одинок.
И ничто не идёт мне в прок.
Тридцать шесть лет прошло
с тех пор, как мне завязали пупок.
Вид на помойку, успокой, утешь:
жизнь хороша! — хоть вены режь.
 






*   *   *


УКРАСТЬ КОНЯ

О олунье новояний
ночи свет
глаза новил
выше всех крылец и хмарей
выше всех коньков и далей
выше всех закрытых ставень
выше всех дворца стропил
ночи свет
таил и таял
ночи свет
манил и таил
ночи свет
аил и аял
ночи свет
луной серпил.

Ковану — поводья гладил
ковану — поводья гладил
не слезал —
молил и ранил
не сказал —
слезами налил
ковану — поводья гладил
стремя звёзд нови стремил
ковану — поводья гладил
ковану — поводья гладил

о нисвет земли не мил.






*   *   *

Мягкий снег
ночей безлунных
хруст шагов и голос женский
танцы и сумбур снежинок
в тесноте под фонарями

полумрак
и странный город —
всё объемлет неба свод

ночь
кружение снежинок
в тесноте под фонарями
исчезающие звуки
тёплый снег
и странный город
фар и мутных стёкол полн

мягкий снег
ночей безлунных
хруст шагов
и голос женский
блеск колец
ладонный холод
пустоту воспоминаний
заполняют чувства-реки
заполняют чувства-реки
выходя из берегов
пустоту воспоминаний
ночь огни и странный город
от теней до тротуаров
от теней до тротуаров
заполняют чувства-реки
непонятные рассудку
недоступные уму
 






СОН СФИНКСА

Убегает в снежных далях
тропка под уклон
и её со всех сторон
стройно обступили ели —
место странное как сон —
финики и пальмы —
жаркая Сахара —
за завесой снежной
дремлет веки смежив —
Сфинкс
— сон Сфинкса
— спит Сфинкс.
Медленно сползают сани
с гор вниз
задевая осыпают
лёд с игл
и уводит синий след полозьев
в тишь изб
и кружат снежинки звёздно
рея в воздухе морозом —
снег рыхл
— сон Сфинкса
— спит Сфинкс.
Ветер холоден и колок
сыплет он с верхушек ёлок
снег вниз.
Распростёр он
над покоем поля
снежный полог
будто бы вобрал он холод
всех зим.
В кладезь драгоценных красок
обмакнуть он краем рад кисть
и блестит и полыхает
ярок
сноп искр
— сон Сфинкса
— спит Сфинкс
— тсс!
 






*   *   *

За дикой чащей кустов и веток
запахло гарью и человеком

за тем болотом — огни и искры
и зреет ужас в глазах волчицы

он обернётся сторуким ловчим
за лапу схватит капканом волчьим

и вспыхнет выстрел и не отмоешь
от жаркой крови своих сокровищ

там за болотом — огни и искры
так будет лесом наш бег неистов

но всё спокойно... они — туристы...

там за болотом — гуляет ветер
гуляет ветер качает ивы...
качает ивы... но кто поёт им?

он необычен он интересен...
поёт он столько протяжных песен

струной страдальной он так звенит им
он мальчик хочет быть знаменитым

шафранной далью закат покоен
темно и волки уходят полем.
 








*   *   *

В час ночной взлетает ворон
и кружится у земли
когти ворону — коряги
развороченные корни
почерневшие стволы
в час ночной взлетает ворон
в час ночной когда темно

Крылья ворону — заборы
крылья ворону — ограды
звёзды — ворону пшено
в час ночной взлетает ворон
в час ночной когда исчезнет
красный окорок — заря
перья ворону — секунды
перья ворону — минуты
и листки календаря

Крылья ворона огромны
достигали б горизонта
если был бы горизонт

Он летит в пространствах тая
он не добрый и не злой
мудрость ворона простая —
кости смешивать с землёй

Ворон мёртв но существует
мир внутри его структур

И когда локомотивы
тьму эфирного простора
озарят гудком тревожным
посмотри — тогда услышишь
как вверху над миром реют
дни и армии его
 





*   *   *

Соловей за листвою
всё поёт и поёт

и в рассветном сиянье
за окном вдалеке
тонут сосны в тумане
как в парном молоке

новый день над рекою
птиц отправит в полёт
соловей за листвою
всё поёт и поёт

и не слышит ответа
увлечён ворожбой
и заснёт он рассветом
и проснётся звездой.

...Завербован Весною
птицам ранним подстать
их мотив непростой я
должен был записать

но не смог я не скрою
мне родня вороньё...
Завербован Весною?
Что ни слово — враньё...







УТРО

1

Сегодня пасмурное утро
и будет дождь
и вдалеке
на заболоченной реке
у омута и лодки утлой
дождь оживает.

В саду — как будто бы затишье
но будет дождь
и от дождя
бегут испуганные вишни...

2

А у окна стоит ольха
от ветра кутаясь
от редких капель укрываясь
как будто бы она
ещё одна
страдающая индивидуальность.

3

Сегодня холодно и сыро
и за окном туман и слякоть
природе — рощам и полям —
так грустно
так дитя
готовиться заплакать
так облака устало
плывут за окнами
и тусклый свет полощут в лужах
и он рассеян и высок
и отражается он нежен
и грустно беспричинно так
сказать словами не возьмусь
здесь нужен
художник красок!
 
Он смог бы разглядеть
за ареалом смысла
очерченного словом «грусть»
нечто хрустальное.








*   *   *

Я должен чёрные восходы
совком в ведёрко собирать
я должен ожидая солнца
все долгие минуты ждать
вновь пересчитывая пальцы

Я должен брошенные лица
в клешнях паучьих букв держать
держать как держит воздух птицу

Тоской свинцового тумана
разжалован я быть хочу
до рядового графомана

Я должен чёрные восходы
— страдает внутренний дурак —
я должен чёрные восходы...
 





*   *   *

Вторник подметает дворник,
школьник мусорит — среда;
спит спокойно бедный Йорик —
вот какая ерунда.

А промеж лопатками
тикает — тик-так,
а застучат лопатами —
не услышишь как

цифры на табло сменяют
даты, дни и города;
старичок молчит, он знает,
ходят ходики куда.

Молодёжь шумит и спорит:
тыры-пыры, а старик —
тесных двориков затворник —
ничего не говорит.



 
*   *   *

Жил волен
плыл небом
но словлен
стал словом
миг дорог
путь светел
был порох
теперь пепел






*   *   *

Вы смотрели — в молчании и забытьи —
в запустенье тенистых аллей,
вы смотрели — глаза обратились в цветы,
наблюдая полёт голубей,

вы смотрели — заря разрушала мечты
мотыльков о стекло фонарей —
вы застыли в молчании и забытьи,
становясь голубей и алей,

вы смотрели, как медленно время текло
по развалинам старых церквей,
вы смотрели — вверху выводило крыло:
«не надейся не жди не жалей».

Вы смотрели — глаза обратились в цветки
по краям захолустных дорог,
и смотрели, а в небо тянули ростки
для того, чтобы видел вас Бог.






 




*   *   *

...но остановленные года
как дозы стали тебе малы
в том измерении куда
скользишь по лезвию иглы


там совершенство без надежд
там «созерцаю» а не «творю»
там совершенство без надежд
там «понимаю» а не «люблю»

и существуешь ты не так —
как жираф увязнувший в снегах
и существуешь ты не так —
как жизнь рассказанная в словах

когда-то был открытый рот
там оседай земная пыль
врывайся ветер в открытый рот
врывайся ветер и расти ковыль

сияй в глазницах пустота
дожди смывайте налёт обид
тогда Небесная Кислота
тебя заметит и растворит.





*   *   *

Яркие рисунки не жалея,
красил я свой шатёр.
Зритель, зритель, спеши скорее,
жду тебя с давних пор.

Зритель, зритель, долгими часами
зря горят огоньки.
С разными загадками и чудесами
заперты сундуки.
 
Зритель, зритель, клоуны устали
ждать и есть эскимо.
Зритель, музыканты бы сыграли
марш, а не в домино.

Ветер разносит по аллеям
листьев ненужный сор.
Яркие рисунки не жалея,
красил я свой шатер.




*   *   *

Был бы в гробе упокоен,
тусоваться прекратив,
стал бы дубом, ветром, полем,
и крестом, и колокольней,
зайцем, и жуком, и птицей —
всем,
а авторов теорий,
мистиков-эзотеристов,
бил бы бивнем,
да ленив.
Ливнем лил бы,
был бы плачем,
лоб горячий
облаками бы увил,
был бы высохшей травою,
дымом стал бы, догорев,
думал, щёку подперев
не рукою, а луною,
о вселенной, смерти, жизни,
истине, детерминизме,
и, взлетев, обеспокоен,
каркал бы, кружа над полем, —
эх, далась же мне она,
эта мать добра и зла,
эта индивидуальность,
в ней никак не разобраться,
что душа на всех одна.
 

      *   *   *




*   *   *


Наклонился
сок земли
пил

было жарко
пот тёк
в ил

свет из неба
падал с крыл
птиц

наклонился
и смотрел
ниц

свет дробился
в миллион
лун

— Возвращайся
в этот мир
юн! —

Обманул его
опять
Бог

было тихо
лёг туман
в лог

обернулся —
вышел зверь
сер

тайным именем
позвал
— Бер
 
стало красно
это мир
твёрд

удивился
и опять
мёртв

Возвратился
в этот мир
юн

свет разбился —
миллион
лун






*   *   *


По шпалам в сереньком пальто
шёл Некто, и почти никто.

Не доезжали поезда
из пункта НЕТ до пункта ДА.

Внизу, в трубе, текла вода
из Ниоткуда в Никуда.

Качалась Будды голова —
бессмертна, но и не жива.

И, неподвижный истукан,
молчал бессмысленный коан.

И камень — прошлое — колонн
кричал — одною из ворон,

что пустота в её гнезде
разреженнее чем НИГДЕ.

Внизу в трубе текла вода
из ниоткуда — в никуда.

Не доезжали поезда
из точки НЕТ до точки ДА.

По шпалам, в сереньком пальто
шёл НЕКТО, и почти НИКТО —

переносил ДОБРО своё
из Забытья — в Небытиё.
 




*   *   *

Скрипят зимы уключины...
Колючим серебром
и вьюгами навьючены
и всем своим добром,
усталы и измучены,
по берегу зари,
по солнечным излучинам
бредут богатыри.
...Назвать их просто тучами?!

...Застывших капелек воды
обманчиво величье —
в них вмёрзли майские сады
и перебранки птичьи...

— Зима я, видишь, пламенем 
                 я жертвенным сгораю
и льдом и снегом медленно 
                  как воском оплываю.
— Я вьюга, слышишь, в слове я, 
                  внутри его таю
июлевое, юное, малиновое «ю».

                   
  
*   *   *

исходить сто ручьёв
и увидеть исток
перечесть сто томов
ради нескольких строк
что сомнения тьму
смогут преодолеть
изумленьем тому
кто не смеет взлететь
 
и листая тетрадь
и грызя карандаш
буду я повторять:
я не ваш, я не ваш
и когда затошнит
от молитв и речей
буду я говорить:
я ничей, я ничей.





 
*   *   *

Степная жадная звезда
горит в глазах у пса —
да будет жизнь твоя всегда
вкусна как колбаса!

сияет так что даже жалко
что у меня такой же нет
да — ты немецкая овчарка
а я — расейский наш поэт

я не слоняюсь по помойке
и не гоняюсь за котом
и даже под конец попойки
я улыбаюсь не хвостом

ты грозно лаешь на прохожих
шофёров продавцов строителей
я знаю... я об этом тоже
писал... и не жалел эпитетов

я ждал что жизнь как день в июне
предстанет чистой как роса
текли года мои как слюни
но не случились чудеса

пока я лью на столб за клумбой
хозяин в печку сунет дров
и мы слезою самогонной
наполним рюмки до краёв.
 






*   *   *

скрежеща зубами мудрости
и
и цитируя скрижали
извели меня до крайности
напугали
напуга-а-ли
я махну рукой без радости
и
без печали, без обиды —
— эх
всё равно мы все в промежности
меж Сциллой и Харибдой







*   *   *

Страна бомжария —
кто поднимет флаг
над страной бомжарией,
над страной бродяг?

Страна бомжария.
От огней квартир
я в страну бомжарию
вечный пассажир.

Страна бомжария.
Что там хочет мент?
Мы в стране бомжарии —
документов нет.

Страна бомжария.
Нет пьяней вина.
А страна бомжария
на картах не дана.

Страна бомжария.
Ночь полна огней.
А в стране бомжарии
жить повеселей —

страна бомжария —
если не всерьёз.
Ну, а если плакать в ней,
так не хватит слёз.
   
 
*   *   *

Один на все века
безмолвный свод небес.

Изменчивые облака
и неподвижный лес.

Свет вытесняет тень,
и смех сменяет стон...

В трудах проходит день,
и наступает сон.

Свет не оставит тех,
кто опускает веки.

Весною тает снег
и наполняет реки.

 
КАРЛСОН

Феи и драконы
оказались сказкой
значит жизнь окажется
веселей и злей
и в бреду прошепчет
раненый в моторчик:
Карлсон, ты обманывал
маленьких детей! 
 
 
совремннняя поэзия
© Блажеевич   2010-2013 
Допускается использование текста либо с письменного согласия Автора,
либо в объеме достаточном для цитирования с обязательным указанием источника.
совремннняя поэзия